Вместе с народом. Рассказ Геннадия Бояркина

Крутые повороты

Мой рассказ о работе нашей областной милиции, о её делах и людях, о прошлом и настоящем. О своей жизни, её я посвятил милиции с молодых лет. О тех мыслях, отрадных и грустных, порой даже мрачных, тревожащих ум, сердце, душу. Это сложно и трудно оценивать свои поступки. Но в иных случаях просто необходимо.

Я буду более понятен читателям, если расскажу о том, где я жил, учился, работал до службы в милиции. Родился в Черновских копях, рядом с Читой, в марте сорок девятого года. Отец мой был потомственным шахтёром, начал с чернорабочего, стал бригадиром подземной бригады, начальником технического контроля. Путь долгий, крутой, нелёгкий, и он как бы в наследство достался мне.

Генерал-майор милиции Геннадий Бояркин, начальник УВД Читинской области (1995—1997).

Наш род — некоренной сибирский. Дед — пензяк, переехал в Забайкалье в столыпинские времена. Мать — из Тамбова окончила Тамбовское медицинское училище, приехала в Читу по направлению. Работала в медпункте шахтоуправления, в Черновской поликлинике.

В этой шахтёрско-медицинской семье проходило наше детство с братом Николаем.
Детские годы во многом схожи у всех ребят. Учился и в двух черновских школах. Отличным для меня было то, что я беззаветно увлекался футболом, волейболом, хоккеем, гимнастикой. Порой мне казалось, что я стану профессиональным физкультурником. Пожилые люди помнят, как бурно в те времена развивалась физкультура, самодеятельность, различные кружки. Я, например, прошёл детский футбол, юношеский, взрослый. Играл за известную в те годы команду «Шахтёр». Одновременно посещал танцевальный кружок. И никому это не показалось странным, а мне — в первую очередь.

Шло время, я заканчивал десятый класс. Было тогда повальное увлечение танками, самолётами, парашютным спортом. Молодые люди со школьной скамьи поступали в танковые, авиационные училища, как наиболее престижные. Я же был на распутье, на фоне этих профессий мысли о милиции не приходили в голову. И когда закончил военную подготовку, то был приписан неожиданно для себя к Военно-Морскому флоту. Я не возражал — тоже был хороший горизонт: плавание по морям, ветра, штормы, прочая экзотика. Словом, всё казалось розовым в таком возрасте.

Но вот однажды пришёл к нам в школу товарищ из военкомата, стал рассказывать о разных училищах. Говорил складно, красочно, сердечно. И, в какой-то мере, повлиял на нас. Два моих товарища решили поступать в Орджоникидзевское военное училище, меня направили в Саратовское среднее военное училище внутренних войск. Не могу сказать, что я обрадовался этому — мне хотелось ехать с товарищами в Барнаул. Но коль так случилось, ничего не оставалось делать, как подчиниться гражданскому, воинскому долгу.

Я сдал экзамены, прошёл по конкурсу. Но всё делал механически, потому что вообще прохладно относился к милицейской профессии. Всё вспоминал своих товарищей, тех, что решили стать лётчиками. Возможно, и это подействовало. Поступки молодости порой необъяснимы, они понимаются гораздо позже.

В училище меня не удерживали, и я, в конце концов, решил вернуться домой. Мне было уже семнадцать с половиной лет. Шёл октябрь, во всех училищах студенты сели за парты, начались занятия. Мне не хотелось пропускать учебный год, и я пошёл к директору ГПТУ-2 Николаю Павловичу Дудоладу. Он зачислил меня в училище, посоветовал пойти в группу токарей.

Прошёл год, и я уже токарь второго разряда. Сказать незнающим: научился точить болты и гайки. Это меня, конечно, не устраивало, я мечтал о гораздо большем. В нашей группе было восемь парней и двадцать пять девочек. Девочки хотели попасть в техникумы, мы — в институты.

Я уже подумывал о Челябинском индустриально-педагогическом институте, стал собирать документы. Тогда это направление в педагогике развивалось и одобрялось. Кстати, брат мой Николай окончил индустриально-педагогический техникум, стал механиком. Но моя судьба распорядилась мной по-другому: не попал я в этот институт.

Соблазнил меня один товарищ из милиции. Он работал в уголовном розыске. Встретились, разговорились. Он спросил меня:
— Как думаешь жить дальше?
— Хочу в Челябинск податься, — ответил я. В индустриально-педагогический институт.
— Армия на носу, — напомнил он.
— Да, армия, — согласился я, — В прошлом году ездил в Саратовское среднее военное училище, но как-то не получилось.
— У нас, в Сибири, тоже есть такие, — сообщил он мне. — Недавно открылась Омская высшая школа милиции. Неплохое учебное заведение. Советую попробовать.

Не мог тогда я, молодой человек, разобраться в жизни, в тонкостях воинской службы, в том числе — в милицейской. Мне казалось, что следователь, например, выполняет одну и ту же работу в уголовном розыске, в следственных органах. Отсюда, возможно, моя инертность к милицейским учреждениям.

Не могу этим обстоятельством объяснить моё дальнейшее поведение. Не буду говорить, сколько сил мне стоило оставить ГПТУ. По закону я должен был отработать в этой системе два года. Помог мне всё тот же сердобольный Николай Павлович. Короче говоря, я очутился в Омске, сдал экзамены, но не прошёл по конкурсу. Много нас осталось за бортом этой школы. И тут нагрянул на наши головы представитель Новосибирской средней школы милиции. У них был большой недобор, нас принимали без вступительных экзаменов. У меня уже не было никакого выбора. Возвращаться домой не хотелось: сколько можно! Пусть будет Новосибирск, разница небольшая.

Но опять случился зигзаг в моей шальной судьбе. Выяснилось, что я не снят с воинского учёта. Без этой формальности меня не могли зачислить в училище. Начальник его посоветовал мне съездить в военкомат, сняться с учёта и вернуться. Дал три дня сроку. При этом сказал:
— Через три дня я ухожу в отпуск. Так что не опаздывайте.

Я не уложился в эти три дня, прихватил ещё двое суток. Начальник отбыл, заместителя тоже не было на месте. Остался один замполит, он не мог принять нужного мне решения: то есть зачислить меня курсантом в училище.
— Подождите несколько дней, — посоветовал он мне.

Я не стал ждать, не захотел. Не знаю, какой чёрт толкал меня в спину, кто советовал мне бегать от добра. Тогда я ещё не понимал своего весьма неразумного поступка. Понимание пришло позже, когда я столкнулся с непростой житейской действительностью. Дело кончилось тем, что я опять вернулся в родные пенаты, стал простым милиционером в посёлке Торм.

«Соблазнился» тем, что меня обещали направить в школу милиции после работы в течение года. Боже мой, какая ирония судьбы! Я уже был курсантом, мог уже закончить училище! А тут — всё снова, с первой ступеньки, с первого шага по пройденной лесенке…

Я поступил в распоряжение майора милиции Германа Александровича Смотрикова. На моё счастье меня встречали такие люди, которым мало сказать спасибо. Они понимали меня, мою молодость, бесшабашность, метание из стороны в стороны. Как бы там ни было, но выходило так, что я сам себе вредил. Они пытались помочь мне осознать себя, понять цель своей жизни.

Меня направили в учебный пункт, где я получил специальность милиционера патрульно-постовой службы. Был постовым в аэропорту, дежурным по изолятору временного содержания, по-старому — КПЗ. Часто перебрасывали с одного места на другое, потому что была большая нужда в милицейских кадрах.

А в сентябре руководящие товарищи из отдела кадров сдержали обещанное слово: направили меня в Харьковскую среднюю специальную школу милиции. Определилась и профессия — уголовный розыск. Так я вышел на прямую финишную, выражаясь спортивным термином. Милиция становилась моим родным домом. Этот дом нужно было обживать не по-мальчишески, как бывало прежде, а вполне осмысленно, по-хозяйски. Теперь я был не тем юнцом, что бегал из одного угла в другой, не понимая, чего хотел. Пришло твёрдое осознание того, что я нужен себе и обществу.

Ищу себя

Хочу продолжить мысль о том, как и почему я повернулся лицом к милиции. Думаю, можно написать исследование на эту тему. Если коротко, то получился, по-моему, психологический сдвиг. Случилось это после хабаровской школы.

Если я раньше имел весьма смутное представление о милиции, а порой, что греха таить, неблагожелательное, то теперь милиция раскрывалась мне реально, зримо, фактически. Я изучал многие науки одновременно: уголовное право, уголовный процесс, криминалистику, оперативно-сыскную работу, судебную методику, бухгалтерское дело. Образно говоря: я был слепым, и вдруг открылись глаза. Меня пронзила одна мысль, какая жила во мне подспудно.

Всё это я делаю, изучаю, тренируюсь ради одного — ради человека. Значит, я за него в ответе: и за того, что идёт сейчас по улице, и за того, что летает в небе, в космосе. За учёного, школьника, пенсионера. За одного — в частности, и за всех — в общем. Каким же тогда я должен быть сам? Каким?

Так, абстрактная мысль, жившая когда-то во мне, нашла во мне же реальное воплощение. Это трудно понять, если не почувствуешь.

Именно в эту пору меня приветил начальник Кенонского отделения милиции Александр Алексеевич Иванов, человек с богатым жизненным опытом, хотя и не имеющий среднего милицейского образования. Он был, на мой взгляд, самородком. Мы немножко знали друг друга по прежней работе. Но тут он раскрылся, как говорится, душой и телом.

Однажды утром он посадил меня в машину, повёз по улицам, показывая, где, какие предприятия, подробно рассказывал о них. Ничего особенного в этом не было — я знал их раньше. Но как он делал, в этом была вся суть. Мне показалось, что он жил здесь долго-долго, с незапамятных времён. О Кенонском строительном управлении он говорил подробно, в деталях, словно был начальником. Рассказы о камвольно-суконном комбинате были не менее предметны. На нём работало много молодёжи, рядом жили поднадзорные. Этот антисимбиоз был особенно опасным. Семнадцатилетняя девушка и закоренелый преступник…

Трудно понять, кто и почему придумал такое соседство. Наше дело заключалось в том, чтобы разбираться, воспитывать, наказывать. А более того — заниматься профилактической работой.

Любо-дорого было смотреть, когда Иванов разговаривал с людьми: с хорошим человеком, с подозреваемым, с преступником. С плачущей мамашей, с обездоленной девушкой. Мирно разговаривал, ровным голосом, по-житейски мудро. Будто соучастником был, словно советовался: ну, а дальше-то как? И этим приобретал веру в себя, в людей, надёжность в поступках, и, скажу больше — народную любовь. Я бы назвал это сопереживанием, когда чужая радость — и твоя радость, когда чужая боль — и твоя боль. Думаю, не было в посёлке человека, который не знал бы Александра Алексеевича в лицо. Многие приходили к нему сами, советовались, сердечно беседовали. И уходили довольными, ибо разговаривали на равных, заинтересованно, удовлетворённо.

Помню один эпизод, он поразил своей неординарностью, нестандартным мышлением. Пришла женщина с дочерью, принесла мне заявление — я работал тогда инспектором уголовного розыска. Жаловалась она вот на что: у её дочери украли золотое кольцо и туфли. Случилось это за несколько дней до свадьбы. Она, мать, пошла в магазин, дочь выносила ведро с мусором. Дверь оставила приоткрытой, подумаешь, какая-то минута. Но в эту минуту и случилась пропажа. И вот стоят они, эти женщины, передо мной и плачут.

Плач вообще невыносим для меня, да ещё — «двойной». Я растерялся, но помог Александр Алексеевич. Поговорил с женщинами, успокоил, сказал, что найдём вора. Я позавидовал его уверенности, и она оказалась небеспочвенной. Он вычислял воров, убийц, различных преступников по опыту, интуиции, по большой картотеке, собранной за многие годы. Ему доверяли, и он доверял. Видимо, эти личные контакты вселяли в него уверенность.

Логичнее было предположить то, что вор недальний, судя по скоротечности действия. Так мы и начали — с соседей. Опрошенные не давали никакой надежды. Было уже поздно, мы изрядно устали. Я сказал, что лучше продолжить работу завтра утром, по пословице: «Утро вечера мудренее».

Александр Алексеевич покачал головой.
— Нет, только сегодня. По горячим следам.

Поздней ночью к нам подошёл человек, знакомый Иванову, доверительно сказал, что видел, как один человек выходил из подъезда приблизительно в то же время, когда случилась пропажа. Описал кое-какие приметы. Мы тут же нашли его. Это был сосед, мы правильно предположили, но не довели дело до конца. К счастью невесты, вор не успел продать краденое.

Я рассказываю не о тех делах, где все решают погоня и пистолет, а о тех, где нужны анализ, психология, логика и опыт, разумеется. Долгие раздумья и многие сомнения. Словом, башка затрещит, ум нараскаряку, пока не придёт нужное решение.

Ещё одно характерное дело. Около двадцати краж совершила одна девушка. Она работала на камвольно-суконном комбинате. Долгое время не могли догадаться: кто же ворует? У девушек, её сверстниц, вещи, что называется, пропадали на глазах: утром они были, вечером их нет. Несомненно, вор был свой, топор, как говорится, лежал под лавкой. Но найди-ка вора среди сотен честных девушек. Нужна была кропотливая аналитическая работа путём исключения. И всё же Александр Алексеевич добрался до вора. Да, это была одна из девушек, работниц комбината. Она работала в другой смене, а крала у тех, с кем жила. Продавала и снова крала, пока не поймалась.

Признаюсь, Александр Алексеевич нравился мне, я учился у него жить и работать. Всё это шло мне на пользу.

Уж если я заговорил о людях нашей профессии, расскажу ещё об одного человеке старшем инспекторе уголовного розыска Петре Андреевиче Ганееве. Если Иванов был человеком подвижным, импульсивным, с утра до вечера был с народом, то Пётр Андреевич, наоборот — любил посидеть, подумать, поанализировать. По русской пословице: «Семь раз отмерь, один раз отрежь». А если отрежешь, то и мерить нечего. Медлительность его могла войти в поговорку. Но она давала свои плоды.

Аналитический ум Ганеева догонял практическую резвость Иванова. Интересно было наблюдать за Петром Андреевичем со стороны: сидел и думал, сидел и думал. То соглашался сам с собой, то возражал — себе же. Сам был актёром, режиссёром, сам готовил спектакль. А роли были сложными, капризными, неуловимыми — не сразу поддавались режиссёру. Я понимал и того и другого, старался брать у них хорошее. Потому что и тот и другой метод приводили к довольно результативному финишу.

Когда я раздумываю о жизни, о работе, на ум приходят разные мысли. Бытует такое мнение: когда всё хорошо, то и руководитель хорош. Когда всё плохо, плох и руководитель. Будь ты героем-разгероем, семи пядей во лбу. Мне могут возразить: на то ты и начальник, чтобы всё было «в ажуре». Верно, всё верно. Но бывают обстоятельства, отнюдь немаловажные, порой решающие. Возьмём нашу правоохранительную систему.

Скажем, какой-то отдел в каком-то управлении работает плохо. Допустим, я, конкретный исполнитель, совершил ошибку. Может, знаний не хватило, опыта маловато, или враг оказался сильнее, хитрее. Разные случаи, разные обстоятельства. Это моя вина, а не моя беда. И если потерпевший поносит меня, кричит, что я такой-сякой, немазаный, куда смотрел, что делал, мне тоже не хочется молчать, охота взорваться. Но, взрываясь, я вижу причины и следствия, более весомые, более основательные. Одно дело, когда человек ворует, грабит, убивает потому, что он плохо воспитан, развращён. Другое — когда он безработный, бедный, более того — нищий. Я не оправдываю его поступки, они уголовно наказуемы.

Но я спрашиваю себя: почему? Если таких не тысячи, а уже миллионы, то что же это за общество? Оно само больно! Значит, весь корень преступности в политике, прежде всего, в экономике, в социологии. И сколько б ни кричали пострадавшие, куда смотрит милиция, я могу ответить: туда, куда весь народ. Я это колесо не поверну, не остановлю. Это под силу только самому народу.

Мне могут оказать: да всё это известно со школьной скамьи! Да, известно. Но для кого-то это известное абстрактно где-то далеко, высоко. Для меня же это реально, слишком реально. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Ибо вопят со всех сторон по-прежнему: куда смотрит милиция!

Со щитом и на щите

Есть такое древнее воинское выражение. Со щитом, значит — победа; на щите — выходит поражение. Этот образ, мне думается, применим к нашей мирной жизни: к человеку, заводу, стране в целом. И к милицейским органам, разумеется.

Уверившись, что я нужен милиции, а она — мне, я стал работать не жалея сил и времени. Участвовал во многих операциях, за что получал поощрения, награды. Были и срывы, в нашем деле без них не обходятся. Важно, что я работал честно, с горячим желанием помочь людям. Я чувствовал себя чистильщиком, дворником, что выметает весь мусор со двора, с улицы, из города. Я не стеснялся этой грязной работы по тем же самым соображениям: оказание помощи моим согражданам. Я уже зрело понимал, что это та звезда, которой я должен поклоняться.

Я отчётливо понимал, что среднее милицейское образование слишком мало для жизни. И потому всё чаще подумывал о высшей школе милиции. Самая престижная была в Москве. В Черновском отделе милиции было трое таких, кто окончил московскую: Герман Александрович Смотриков, Алексей Евгеньевич Головчук, Олег Николаевич Слепых. Они нам рассказывали о том, как учились, какие именитые были у них преподаватели. И у нас загорались глаза. Когда же в отделе кадров мне предложили поехать поучиться в этой школе, я, признаюсь, был в восторге. «Аппетит» мой к милицейским наукам развивался, я был не против овладеть ими в полной мере.

Учёба есть учёба, процесс однообразный, важные события встречаются редко. К этому времени я был женат на односельчанке Галине Георгиевне. Учились в одной школе, хорошо знали друг друга. А семейная жизнь в столице «кусалась», если иметь в виду финансовую сторону. Я получал девяносто шесть рублей, сорок пять из них уходили на квартиру. Где-то, как-то можно было подрабатывать, но нужна была московская прописка. Нам её не разрешали. Оставался один выверенный путь — идти в дворники. Им, пусть не сразу, давали «клетушку», в которой как-то можно было ютиться.

«Что ж, — подумал я, — не я первый, не я последний». И взялся за метлу.

Москвичи знают, какая это тяжёлая работа, особенно в январе–феврале, когда снег по грудь, а небо такое, будто оно всё было набито снегом, А ты ширкаешь, ширкаешь… С утра — до занятий, вечером — после занятий. Галя тоже не отставала от меня — мыла в вечерней школе. Всю жизнь я благодарен ей за то, что выдержала, не дрогнула, не спасовала. Разделила со мной эту каторжную жизнь. А могло быть по-другому, могло…

Выпуск Академии МВД СССР.

Кстати, в Москве у нас родился сын Артём. Он пошёл по моей дороге — закончил Омскую высшую школу милиции. Семейная традиция — дело полезное во всех отношениях. Через год я всё же получил «апартаменты» дворника, они были для нас таким же раем, как рай Адама и Евы.

Всё это некоторое отступление от темы. Я затронул обширную, жизненно важную тему народ и милиция. Владимир Маяковский написал жизненно правдивые слова: «Моя милиция — меня бережёт». Так и есть на самом деле. Но находятся мещане, пошляки, недоброжелатели, которые искорёжили смысл этой фразы кощунственными словами: «Моя милиция — себя бережёт». Это извращённое понятие глубоко оскорбительно для любого стража правопорядка, для всего нашего народа. Не буду говорить «за всю страну», скажу о наших забайкальцах.

Помощник участкового инспектора Валентина Агапова награждена «Орденом Мужества» за то, что смело пошла на вооружённого преступника, не имея возможности выстрелить в него. Что заставило Валентину Арсентьевну пойти на верную смерть? Тут размышлять да размышлять. Прапорщик милиции Забелин был застрелен и сожжён браконьерами. Хотя мог жить, если б поберёг себя. Старший лейтенант Александр Ёлгин предотвратил взрыв бункера элеватора. Он работал на высоте 28 метров, проявил исключительную стойкость. Мог взорваться вместе с бункером, защищая народное добро. Младший лейтенант Вадим Адушкин, будучи в Чечне, уничтожил группу противника и снайпера. Кстати, в Чечне побывало около двухсот наших сотрудников.

Трое из них награждены медалью «За отвагу», тринадцать представлены к награде «Орденом Мужества» , сорок четыре — к медали «За отвагу» (Медаль «За отличие в охране общественного порядка»). Можно называть и называть подобные цифры, факты. Как видно, не себя бережёт милиция, а народ.

Люди гибнут в мирное время, когда светит солнышко, растёт трава, играют дети. Когда тот же обыватель-злопыхатель сидит в пивной и тянет из кружки. Лётчик, улетающий на задание, знает, что вернётся на землю, потому что верит в свои силы. Пограничник, идущий в наряд — уверен в том же. Сотрудник патрульной службы, возможно, тоже не промах. Но он не уверен, вернётся к семье или нет. Бандитская пуля в упор, нож в спину — из-за угла… Кто может просчитать, угадать эти роковые минуты? Никто, никогда.

И грустно, до боли обидно, когда какой-нибудь гражданин изливает свою желчь: «Ха, милиция! Куда смотрит, что делает?». И тут же бежит под её крыло, когда грабят его иль убивают. Что ж ты бежишь, если не веришь?

Я отнюдь не идеализирую мою милицию Да, она работает не так, как бы хотелось, не хватает денег, недостаёт кадров. Есть нарушители законности в самих милицейских рядах. Это неизбежно, особенно сейчас. Милиция — живой, боевой организм, он всегда в действии, всегда начеку. Но в целом — это монолит, надёжный щит — хранитель своего народа. Не устану повторять: милиция сильна своим народом. Ибо — она и кровь, и плоть его.

Давно доказано: где крепкие, сильные, дисциплинированные трудовые коллективы — у нас это ТРЗ в первую очередь — там и ребята больше других подходят к нашим органам. А уж промахнулся где-то их посланец, найдут к ним действенные меры. Такие, какие ни один генерал не найдёт. К сожалению, многое в этом плане расплылось, растворилось, как и всё другое в стране. Верх взяли расхлябанность, вседозволенность, анархия. И в производственных, и в человеческих отношениях, вообще в жизни. В этих условиях нагрузка на милицейский щит растёт в геометрической прогрессии. И тогда прибавляются проблемы и седые волосы.

Продолжу свою родословно-служебную линию. Из Хабаровской школы я снова попал в распоряжение Иванова — стал его заместителем. После ряда других назначений — начальником Управления внутренних дел. Тяжела эта ноша: и спину гнёт, и шею ломит. Но уж коль взялся за гуж — не говори, что не дюж. Самостоятельному становлению я отвожу пятнадцать процентов, остальное — шлифовка народная. Ему я обязан всем тем, чего достиг, чего постиг. И за этот народ я готов в огонь и в воду. И это не красивые слова, это — правда.